Избранное

Мальчик из мемуаров

Вернувшийся из деловой поездки в Ригу, Юсиф привез детям различные сувениры, а жене – мемуары латвийского архитектора Рудольфа Паулса.

– Имя автора показалось знакомым. И продавец сообщил, что он жил в Баку.

– Это же наш Рудик, – с восхищением произнесла женщина. – Вон его детские фотографии!

Вечером после чая она, устроившись в кресле, начала изучать книгу однофамильца знаменитого композитора и комментировать иллюстрации. Но муж не слушал ее, так как смотрел на телеэкране мачт между «Хазар-Лянкяраном» и бакинским «Нефтч»и».

Архитектор писал:

– Мой отец был военнослужащим. Мы часто переезжали из одной союзной республики в другую.

Как подобает нормальному ребенку, я везде заводил друзей. Несмотря на грустное  расставание с одноклассниками и соседями, я никогда не писал им, ибо очень скоро обзаводился новыми.

…Так прошло детство. Получив аттестат зрелости, я поступил в институт и обосновался в родной Риге.

Читательница проскочила страницы, пока не показалась глава, посвященная столице Азербайджана.

* * *

Лето 1979 года запомнилось особой теплотой. Папа на время отпуска снял дачу в пригороде Баку.

Мы жили в дощатом домике в поселке Кюрдаханы, у самой границы с Пиршаги – другим бакинским поселком, где находилась воинская часть, в которой служил отец.

Наше временное пристанище напоминало сказку из далекого прошлого. В этом местечке не было электричества, хотя на пиршагинских дачах лампочка Ильича горела круглосуточно, и газ был. У каждого кюрдаханского дачника имелись керосиновые лампа и плитка. Некоторые готовили на каменных и глиняных печках, растапливая покупной древесиной и дачным хворостом. Пузатый самовар занимал почетное место в каждой кухне.

Неизгладимый след в памяти оставил бакинский огород, представлявший собой огромную широкую яму глубиной в два метра. В одном из четырех углов имелся колодец, откуда хозяева черпали солоноватую воду для полива грядок. Томаты, огурцы, арбузы и дыни аппетитно сверкали на солнце. Нас, пацанов, никто не ругал, если мы из озорства срывали незрелые плоды.

А сколько радушных и озорных ребятишек было там! С большинством из них я изъяснялся жестами, так как они не говорили по-русски. А я плохо воспринимаю иностранные языки. К стыду сказать, прожив в ряде союзных столиц, не могу хвастаться запасом экзотических слов.

Дружба с Нурушем завязалась в первый же день нашего приезда в Кюрдаханы. Он был единственным, кто говорил по-русски, да еще как! Ведь учился в русской школе.

– Рудольф – латыш, Юсиф – талыш, – как мне казалось, каламбурил друг.

– Зачем буквы переставляешь?

– Не переставляю. Нация у него такая.

– Разве он не азербайджанец? Понимает же по-вашему.

– Азербайджанец, но немножко по-другому.

Имена остальных ребят я не запомнил.

Пунцовый от загара Нуруш был самым умным и самым отважным мальчиком, взбирался высоко на дерево и спрыгивал к самой кромке огорода. Не худой ведь был. Однажды его тетка удавила гадюку, а он обмотал ею сначала талию, потом – шею.

– Спятил? Ужалит! – дрожал я от страха.

За две недели до прибытия на дачу мне сделали прививки от змей и насекомых. Как позже мы узнали, кюрдаханским ребятишкам никто никогда не вводил сывороток. Удивительно, никого из них вредители не трогали.

Справа от нашего дома тянулись рельсы, по которым несколько раз в день шла шестивагонная электричка по маршруту «Пиршаги-Баглар». Однажды мы без ведома родителей махнули на конечный пункт – в Вишневку. Ребята выполняли все приказы Нуруша, как солдаты командира.

– Они настоящие друзья, жалко, по-русски не говорят, заметил я.

– Научатся, когда в армию пойдут. Если не грамотно, то сносно заговорят, произнес Нуруш.

– Поэтому таким место только на стройбате – заключил пожилой пассажир.

Электропоезд мчался дальше и дальше, ежесекундно представляя нашему взору новую картину полупустынного Апшерона. Сотни дачных участков с виноградом и инжиром, сыпучие пески, переходили в скалистый берег, и море прикатывало вплотную к железнодорожному полотну.

Нас обдувало ветром, потому что на половине окон отсутствовали стекла. Взрослые запугивали, что окна разбили шалунишки, как мы, порезав руки. Но мы не верили, что дети бьют стёкла очень грамотно, и продолжали бушевать.

Нуруш наперекор всем назиданиям выбрался наружу по самый пояс. Кондуктор, подойдя незаметно, взял его в руки и императивно шлепнул. Если тот удар достался мне, я бы завопил. Потом они обменялись репликами на родном языке, отчего Нуруш захохотал.

– Чем он тебя проучил?

– Да ничем. Говорит: «Здесь не цирк, и не надо доказывать, что ты мужчина. Раз обрезали, значит, мужчина».

– Что значит «обрезали»? – поинтересовался я.

– Да так. Отрезали кусочек мяса.

– Где?

Нуруш протянул забинтованную левую руку. Повязку чуть ниже локтя я видел уже несколько дней, но всегда что-то мешало спросить что случилось.

– У нас такой обычай, – пояснил друг. – Мальчик должен испытать боль, не принимая обезболивающие. Если выдержит, то никакие другие жизненные испытания не сломят его.

– И как много мяса у тебя оторвали?

– Щепотку. Не волнуйся. Заживет!

– А кто нагло врет? – выпалил кондуктор на чистейшем русском языке.

– Потому что меня еще не обрезали.

– Такой здоровяк, а еще не обрезан? – ухмыльнулся он.

– Ждем дембеля брата. А ты беги за зайцами! – скомандовал Нуруш, запустив солнечного зайчика в глаза кондуктора.

Папа рассказал мне про мусульманское обрезание уже, когда мы были далеко от Баку.

Нуруш наверняка женат, дети и внуки пошли.

С радостью засиделся бы под шелковицей с этим отважным мужчиной, запомнившимся мне хорошим мальчиком!!

* * *

«Большая игра» азербайджанской премьер-лиги завершилась.

– Дружбу твоих и моих надо отметить, жена, – воскликунл Юсиф, который был азербайджанцем, но немножко по-другому.

– Так быстро? – удивилась Нурия-ханум с мемуарами в руках.

– И какие важные факты о нашем городе ты выведала? – спросил муж, кинув взор на книгу.

– Очень важный факт. Рудольф пишет, что я была просто хорошим мальчиком.

Декабрь 2013.

Избранное

Бабушкин капитал

– Что за шуточки, гагаш? Какую чепуху ты нес вчера в ток-шоу?
– На какой бабушкин капитал ты открыл этот ресторан? – в изумлении спрашивали Салеха двоюродные братья, которых он пригласил, чтобы обсудить свадьбу их сестры.
– Я говорил сущую правду, – не шутки ради ответил бизнесмен.
Кузены не поверили, ибо прекрасно знали, что он ничего не унаследовал из имущества Шахсенем-нене, но, как подтверждение его слов, заведение носит ее имя.


– Ты не вынесешь отсюда и черствой буханки. Поздно очнулась, дорогуша!
– Надо было заботиться о свекрови, когда она была жива, – наезжали на Земфиру свояченицы в день похорон.
Мать Салеха была единственной снохой с высшим образованием, поступив в аспирантуру, не могла уделять достаточно внимания супругу, и, согласно обычаям его родни, не являлась образцовой женой. Ее место заняла другая, когда сын только ходил в школу. Но интеллигентная женщина не разрывала связей с родственниками бывшего мужа.
После сороковин жёны сыновей убирались в доме покойной. Когда Земфира меняла постель, обнаружила под подушкой узелок из старого носового платка и с ухмылкой протянула бывшим свояченицам:
– Он наверняка дороже черствого хлеба.
Женщины с ужасом отскочили в сторону, как бы порча не коснулась их и детей. Салех немедля развернул платок, приговаривая:
– Пусть сразит меня то, что вы считаете кознями моей матери!
К удивлению теток, в его руках оказались три манатовые купюры. Никто не осмелился отобрать их.
Утром Земфира-ханум вернулась домой; Салех в память о бабушке надумал купить крольчонка на базаре, где она сама торговала урожаем из собственной дачи. Кроликов не было, но он увидел небольшую толпу у птичьих клеток.
– Везет же вам сегодня. Инкубаторы вот-вот породят новых утят. Таких за два маната не купишь – я даю за полтора, – возносился торговец.
Салех взял двух птенцов, но через минуту пожалел о покупке. Если держать в доме, кошка сцапает, в кладовке – крысы. Пока он обдумывал, куда пристроить щупленькие создания, увидел другое скопление людей недалеко от рыночных ворот. Это были пенсионеры, снимающие с банкомата заслуженный капиталец. Многие не умели пользоваться пластиковыми картами, так как выплата пенсий совсем недавно была переведена на новую систему.
Салех стал помогать им. Дородный человек в военной форме попросился подержать коробку. Он с детской веселостью увлекся живыми игрушками:
– Выкупил бы их для внука. Сегодня у него день ро­ждения.
Волонтер уже извлек из железного ящика сумму, достигшую стоимости компьютера – своей голубой мечты. Бывалый офицер протянул пятерку:
– Ты молод. Вернешься за новыми. Пожалей мои больные ноги!
Парень только обрадовался за обустройство утят, но зашагал на рынок, на этот раз за саженцем шелковицы: белый тут живет долго, и Шахсенем-нене обожала его. Однако никакой рассады на базаре не оказалось.
– Надо ехать в Сабунчи. Вокзал же недалеко, – осенило вдруг.
Электропоезд тронулся на его глазах. Ругая мозги за запоздалую идею, он подошел к расписанию. Следующая электричка на кольце «Бузовна-Мардакян» ожидалась через два часа, в Сумгаит – вечером. Деваться было некуда. Дипломный проект давно готов, да небольшую гостиную скоро займут мамины ученики.
Салех расхаживал по перронам, ожидая другую кольцевую «Сураханы-Мардакян», которая заезжала в Сабунчи на обратном пути.
Через полтора месяца защита диплома. Бояться нечего. Он получит красный, а дальше механическое зачисление в магистратуру. Обещали также устроить лаборантом с зарплатой, едва покрывающей расходы на дорогу и кофе. Деньги, изъятые из банкомата двадцать минут назад, язвительно проплыли перед глазами. Как велик был соблазн положить их в карман и убежать подальше! Но куда?! Законных владельцев капитала стояло не меньше трех десятков. Да разве можно было обмануть доверие этих милых старцев? Потом промелькнули обшарпанные стены родного дома.
Пока юноша провожал вереницу хороших и дурных мыслей, прибывший из района поезд высыпал на платформу пассажиров с тяжелыми кладями. Салех решил помочь женщине средних лет, несшей два ящика с лимонами и связку корзин. Она сказала, что подрабатывает около консерватории и на ближайших станциях метро; если товар разойдется быстро, то вечерним рейсом вернется домой.
Крупные плоды вызывающе сверкали янтарным блеском.
– Ханум, за сколько штуку продадите? – спросил Салех, спускаясь по эскалатору.
– За пятнадцать-двадцать копеек. Это зависит от покупателя.
– А если я возьму пятьдесят штук за пять манатов?
– Да хранит тебя Аллах и преумножит твое богатство!
Кроме выгодной покупки, в качестве вознаграждения за помощь он получил новую плетеную корзину. Торговка разложила добро в переходе между станциями «28 Мая» и «Джафар Джаббарлы», а помощник вышел, смущенно демонстрируя свой товар. Тара довольно быстро освободилась. Одна молодая женщина взяла дюжину лимонов аж за два с половиной маната.
Выручка Салеха выросла. Перед глазами снова запорхнули свежие купюры. Проведший всю сознательную жизнь в лишениях, он никогда раньше не имел дела с такой крупной суммой.
Земфира не создала новую семью, а целиком посвятила себя воспитанию сына и написанию диссертаций. Получая небольшую зарплату в академии наук, она по совместительству преподавала в университете. У нее не было связей, отчего боялась проводить сессию, как некоторые коллеги. Больше всего пугала мысль, что сын останется на произвол судьбы. После защиты кандидатской и повышения в должности в НИИ она ушла из вуза и занялась репетиторством.
До отправки электрички оставалось чуть меньше получаса. Чтобы скрасить путешествие новой сделкой, Салех зашел в магазин, где товары в розницу (из первых рук) продавались по оптовой цене. И место цитрусовых в корзине заняли семечки, жвачка, конфеты и печенье. Перекупщик поднялся на платформу с новой краской стыда на лице, но опять спасли утренние банкноты пенсионеров.
– В первый раз?
– Ага.
– Поезжай до Второго Забрата. Через четверть часа вернешься на сумгаитской.
– Разве до Сабунчи не закончу?
– Ты же не один, – возразил собеседник, приподнимая свою сумку.
Вняв совету опытного спекулянта, новичок прибыл на нужный рынок после трех. Увидев ящики с рассадами помидоров и баклажанов, он спросил продавца про саженцы белого тута, на что тот бросил с иронией:
– Ты о чём? Сам тут уже созревает.
На автостанции, расположенной рядом с базаром, водители и кондукторы громко приглашали в пригородные поселки и в любую точку Баку. Салех запросто мог сесть на автобус и выйти на своей улице, но вернулся на железнодорожную станцию. Он любил электричку с ее особым миром, воплотившим в себе торговую зону и развлекательный центр.
Так прошел первый рабочий день, оставив неизгладимые впечатления о мелком бизнесе. Дальше были успехи и провалы, заманчивые перспективы и недовольство матери, появились новые друзья и недоброжелатели.


Для двадцатитрехлетнего студента-отличника торговля в электропоезде не могла продолжаться долго, и в конце сентября он нашел другое занятие. Однако стартовым капиталом его бизнеса послужили те самые три маната, которые он достал из измятого бабушкиного платка.
Июнь 2012

Избранное

Три виноградных семечка

Джавида отпустили в конце мая. Пять лет за решеткой пролетели очень быстро, унося лучшие годы молодости и веру в счастливое будущее. Первую ночь свободы он провел у дяди, потому что уже не имел крыши над головой, а с утра пораньше отправился посмотреть убогий клочок земли, доставшийся ему после того, как родные продали дачу своих отцов.

Еще до ареста он успел вычистить старый колодец и построить невысокий забор. Сейчас просто хотел поклониться руинам детства и поцеловать чистый песок.

Но что за картина перед глазами? Там, где парень (если так можно назвать тридцатилетнего мужчину) рассчитывал увидеть заросшую сорняком землю, растет множество молодых виноградных кустиков. А вот и пожилая соседка – бабушкина подруга – заботливо поливает их. Не сон ли? Джавид потер глаза. Видение не исчезло.

– Доброе утро, Мюлаим хала!

Женщина подняла голову и, оставив ведерко, потянулась к нему, как к родному внуку:

– Ты вернулся! Да возрадуется душа моей сестренки Гамяр!

* * *

Болезнь бабушки обострилась настолько, что она, обожавшая дачу, где проводила четыре месяца в году, последний сезон съездила туда на пару недель, как в санаторий. Некогда огромный сад запустел из-за халатного отношения ее детей. И в один прекрасный день они решили распрощаться с участком. Только Джавид возражал. Проблема разрешилась так, что ему оставили самый заброшенный уголок.

Рано осиротевший мальчик рос на попечении бабушки. Окончив школу с золотой медалью, поступил в университет, став гордостью всей родни. Для большинства детей и внуков Гамяр-ханум, бросивших школу ради хлеба насущного, студенческий билет стал сродни званию академика. Студент же завершил бакалавриат с красным дипломом.

Завкафедрой – она же руководительница дипломного проекта – устроила Джавида лаборантом с зачислением в диссертантуру, минуя магистратуру. Соседи и дальние родственники с трудом верили, что он делает карьеру, полагаясь исключительно на знания, но в то же время хорошо знали, что у Гамяр и внука не было ни «своего» человека в ученых кругах, ни гроша за душой.

Бабушка и внук сидели за столом, на котором была большая тарелка с виноградом. Неторопливо протягивая руку к золотисто-черным гроздья, Гамяр-ханум желала продлить сладостные воспоминания о любимом уголке на малой родине. Да и болезнь мешала есть быстрее. Джавид нарочно медлил, чтобы не опередить больную и дольше сохранить вкус детства.

Вдруг его осенила идея: Плоды зрелые. Что если я отложу косточки и посажу весной?

Когда ягоды были съедены, в дом вошел Октай, нетрезвый, Как всегда.

– Маманя, как дела?

– Ты загонишь меня в могилу.

– Я только усы обмочил. Сын друга из армии вернулся. Вот и собрались мы.

Женщина расплакалась. Каждый раз сын находил какое-то оправдание. Не помогло и лечение в больнице для алкоголиков.

Октай перевел взгляд на «реликвию» племянника:

– Что это? Гадаете на косточках?

Неосторожный Джавид огласил свою затею. Дядя громко засмеялся, схватив блюдце:

– Дурачок ты умненький! Разве в вузе тебе сказали, что это последний виноград на земле?

Парень не успел отобрать блюдце, как мужчина швырнул его содержимое в горячую плиту.

Гамяр, рассердившись, прогнала сына.

Весной экспериментатор посадил три уцелевших семечка в двухлитровые пластиковые бутылки с перерезанными горлышками. Все пробились. Он поставил их в безопасное место в спальне на подоконнике.

Вскоре разгорелась зачетно-экзаменационная пора, которая в том вузе не проходит без грязных дел. Завкафедрой, обладавшая сильной волей и постоянно говорившая о высоких материях, не чуралась легкой наживы. К несчастью, в тот год сбор черной пошлины она поручила Джавиду:

– Ты же знаешь, что моя помощница в декрете. Мне не подобает…

Сконфуженный ее словами, парень пытался отмахнуться, но профессор Б. привела веский аргумент:

– Не от хорошей жизни, сынок. Мне банальную катаракту за спасибо не удалят. И разве твоя бабушка не нуждается в лекарствах?

Непутевый мытарь попался с тремя сотнями долларов и диктофонной записью. На суде не выдал патронессу, взяв ответственность на себя. Питавшая особую симпатию к подчиненному, профессор Б. по ходу следствия умудрилась попросить его повесить на шею еще кое-что. Иначе оба получили бы срок.

Гамяр-нене находила утешение в трех росточках, напоминавших уже не о даче, а о любимом внуке. Она поставила горшочки-бутылки на верхнюю полку и просила поливать другого сына.

Мюлаим-ханум почти каждый день навещала подругу, развлекала ее, как могла. За несколько дней до смерти Гамяр-ханум попросила заботиться о ростках:

– У меня нет ничего, чтобы оставить в наследство славному внуку, – говорила умирающая.

Она много раз подчеркивала: крохотные спальню и кухню отпускает тому, кто похоронит ее. Было ясно, что это сделает Джавид. Теперь ситуация изменилась, а женщина не могла взять слова обратно, потому что у сыновей подрастали сыновья. Арестованный же внук был сыном ее дочери[2].

– Я не доживу до его освобождения, понимаешь, сестренка?

– Что ты, девочка? Нам только семьдесят три, – подшутила Мюлаим, но обещала, что будет головой отвечать за доверенное перед Господом Богом.

Через год задеревеневшие саженцы достигли пятидесяти сантиметров, и Мюлаим-хала пересадила их на даче соседа, ее сын Сабир поставил деревянную ограду. А через полтора года они обрезали окрепшие лозы, но ветки не выбросили. Вот почему на участке вместо мохнатых кочек и солодки появилась небольшая виноградная плантация.

* * *

Джавид обнял энтузиастку, не зная, как благодарить её.

– О Аллах! Неужели это они!

– Они самые. Мы не добавляли чужих черенков.

– Ну, не переживай, хала. Видишь, я жив-здоров.

– Я не надеялась дожить до твоего возвращения.

– Клянусь могилами всех родных, я рад тебе, как своей бабушке, – произнес мужчина, вытирая ее слёзы. – Как твои дети и внуки?

– Хорошо, слава Богу! Моя тезка уже на третьем курсе, – сказала она, взяв его под руку.

Когда они пришли к ней, молодая Мюлаим застилала стол, ее отец топил самовар, мать резала хлеб для завтрака. Семья встретила гостя, как родного.

– Озорница похорошела, – подумал Джавид.

– Какой красавец! Зона не изменила его интеллигентную натуру, – восхищалась девушка.

Сын бабушкиной подруги предложил соседу жить у них на даче, сколько пожелает.

Джавид твердо решил не возвращаться в университет и не восстанавливаться в диссертантуру. У него были водительские права, и он надумал арендовать самосвал, потому что многие соседи строили дома для временного или постоянного проживания за городом.

– Ты стал живой легендой факультета, – однажды сказала Мюлаим.

Она также специализировалась по кафедре профессора Б., хотя не собиралась продвигаться по научной стезе.

Бывший лаборант и студентка легко нашли общий язык. Он не решался открыть ей свое сердца, но их любовь не вызывала сомнений.

В конце лета мать девушки, чье терпение лопнуло от ожидания, сделала прямой намек:

– Я мечтаю иметь сына, как Джавид. Но, извините, в моем-то возрасте родить ребенка…

Прошло несколько месяцев.

Мюлаим-ханум после обязательных намазов постоянно обращалась к Аллаху со следующими словами:

– Ты мой свидетель. Я исполнила клятву, данную подруге. Позволь мне наречь именем Гамяр еёе и мою правнучку!

Однажды, когда она произносила дуа[3], в комнату вошел сын Сабир:

– Не только Гамяр, но и два других имени прочитаешь в детские ушки.

Ибо этот человек скоро стал бы дедушкой тройни – двух девочек и мальчика.

Апрель 2012


[1] Имеется в ввиду форвард сборной Турции Нихат Кахведжи, выступавший за испанские клубы «Реал Сосьедад» и «Вильяреал». Здесь и далее примечания автора.

[2] Обычай, когда дочь не наследует из имущества отца, – пережиток патриархальности, а не закон шариата.

[3] Произвольную (желательную) молитву.

Избранное

Виновны ли глаза?

После уроков Нихат с тетей пошли в супермаркет. Как всегда, к двум по полудню народу там было много. Пока женщина выбирала компромиссный вариант между широким ассортиментом продуктов и семейным бюджетом, племянник рассматривал полки из чисто ребяческого любопытства и вскоре понял, что отстал. Заприметив длинноволосую покупательницу в черном пиджаке, с красным шарфом, он обрадовался и, достав с полки коробку, положил в тележку:

– Ты не взяла молоко.

– Умница! – решила про себя Джамиля, погладив мальчика по голове.

Потом он бросил к покупкам обертку от кекса:

– Вкуснятина какая! Я съел – ты заплати!

Улыбнувшись беззвучно, она подошла к кассе; он побежал к выходу.

Направляясь к своей машине, Джамиля заметила неуверенно ступающего за ней Нихата. Вдруг она резко остановилась, обыскивая карманы и сумку.

– Ты за Назима не переживай, – отчеканил мальчик.

– Где он? – пробормотала она.

– Кто?

– Мой мобильник. Ну, где же он?

И только теперь ребенок окончательно убедился, что обознался. Запылав от стыда, он сделал шаг к супермаркету. Но Джамиля схватила его:

– Мерзавец! А ну давай сюда!

– Тетя, я…

– Отдай мой телефон, воришка!

Она дернула ребенка за ухо, слёзы набежали на его глаза. Не успел он позвать на помощь, как она зажала ему рот и на виду у безучастной толпы поволокла в полицейский участок, расположенный неподалеку.

– Так-так! Мальчик говорит правду. Посмотрите, как ярко разлинованы тетради. И на дневнике, кстати, написано, что он учится в спецшколе для слепых и слабовидящих детей, – сообщил дежурный инспектор Фархад Рагимов.

– Ведь он назвал имя моего мужа.

Не придав значения ее словам, мужчина с телефоном в руке обратился к пришедшему в себя ребенку:

– Скажи номер родителей!

Минут через пять Наргиз вбежала в кабинет майора – тоже в черном пиджаке и красном шарфе, со вьющимися локонами.

– Всё предельно ясно, – сказал Рагимов. – Он плохо видит, поймите, Джамиля ханум.

– Не видит, пусть очки носит!

– Не твое собачье дело! – закричала женщина, готовая задушить обидчицу племянника.

По словам мальчика и тети, очки ему фактически не помогали. Потом Наргиз показала направление, по которому уже завтра уложит Нихата в глазной диспансер, где два раза в год он проходил поддерживающий курс лечения.

Через два дня в квартире раздался телефонный звонок. Назим, увидев на дисплее номер адвоката жены, яростно крикнул в микрофон вместо приветствия:

– Не подпишу документы! Не развожусь, и точка!

Она, выходившая из дома, вырвала у него трубку:

– Я приняла безоговорочное решение, так что…

– Вы хоть дадите высказаться? Джамиля ханум, позавчера вы оставили свой мобильник в моем офисе. Наверное, искали его.

Женщина замерла, не понимая других слов собеседника.

– Меня вчера не было. Только что поставил телефон на зарядку.

– Бедный мальчик!

– Нет проблем! Бывает. Когда вы заберете его?

– Ах, да. Я мигом!

Погода стояла теплая. Ребятишки резвились во дворе офтальмологического центра. Если не повязки на глазах у многих, можно было подумать, что они отдыхают в лагере. Шокированная Джамиля долго смотрела на маленьких пациентов и, наконец, решилась позвать невинного воришку:

– Прости меня, малыш!

– Ничего страшного, – мужественно произнес Нихат.

– Вот твой любимый кекс. Ешь, сколько хочешь, а я заплачу, – сказала она, не зная, как оправдаться.

– Спасибо! И не волнуйся пожалуйста. Я не держу зла на тебя.

Следующим утром обидчица снова зашла в глазной институт. Она устроилась на скамейке, усадив мальчика на колени.

– Зачем плачешь? – пролепетал он, поглаживая ее длинные локоны. – Ты еще не нашла свой телефон?

– Вот он. Дарю тебе! Я куплю новый.

В это время заиграл рингтон, а она отклонила звонок.

– Он просто супер! Но я не могу взять. Твои друзья будут искать тебя. А еще что я скажу тете?

Наргиз как раз подошла к скамейке:

– Что я вижу? Что за фарс?

Джамиля вздрогнула. Племянник успокоил негодующую тетку – они успели подружиться.

Обняв Нихата, Наргиз сказала, что спешит к Назиму. Это был сосед, которого укусила овчарка – любимица ее детей и племянника. Нервозному парню назначили стационарное лечение, собаку забрали в изолятор – она не притрагивается к пище, поданной чужими. А к трем часам надо успеть на работу. Джамиля предложила отвезти ее хотя бы до клиники. Гордая женщина не хотела согласиться, но время поджимало.

Дорогой они завели разговор о недуге Нихата. Тетка начала рассказывать издалёка:

– Его отец разбился в аварии. Лала на пятом месяце была. После гибели Эльмара она ходила, как призрак, хотя понимала, что должна жить для ребенка. Они снимали квартиру. Потом сестра перебралась к нам.

После тяжелых родов Лала попыталась изобразить оптимизм, но вскоре ее состояние резко ухудшилось. Еще беременная, она говорила сестре, что муж хотел назвать сына в честь любимого футболиста[1].

– Значит, ребенок пострадал еще до рождения, – произнесла Джамиля.

– Да, наверное. Ему не было и года, как мы заметили эту проблему, – продолжала Наргиз. – Он только и целился на люстру и вообще тянулся к свету.

Сын Наргиз быстрее Нихата хватал игрушки, хотя был на два месяца младше. Зато двоюродный брат демонстрировал хорошие способности – уже в пять лет считал до ста, свободно читал по-русски и азербайджански.

– Анар и Нихат пошли в один класс. Но мой племянник не смог учиться, потому что садился только около окна и не видел доску даже с первой парты, – рассказывала тетя.

Друзья сообщили про школу для слепых детей. Опекуны не решались, однако другого выхода не было.

Наргиз с мужем работали в хлебопекарне, еле успевали уделять внимание детям. Ее дочь, старше брата и кузена на два года, помогала им с домашним заданием. Наотрез отказавшаяся оставлять племянника в интернате, женщина то приводила его в школу, спеша на работу, то, изнуренная после смены, забирала домой.

– Не прощу себе, если по моей вине сын сестры прогуляет занятия или запустит учебу. Будь мой на его месте, я и на ночевку согласилась бы.

По совету психолога, правду о рождении Нихату рассказали, когда ему исполнилось четыре года:

– Чем раньше узнает, тем легче перенесет. Стресс таким детям категорически вреден.

Джамиля сидела в кресле-качалке и перебирала телеканалы. Назим просматривал аккаунты в социальных сетях.

– Не приготовишь кофе?

– И это говорит владелец ресторана!

– Не у плиты же работаю. У тебя оно получается супер.

– По какому праву я должна тебе? Кончатся формальности, и я уйду и из твоей жизни.

– Если кто и уйдет, то это я. Эта квартира – твой проект.

– Не прикажешь выселить всех соседей потому, что я начертила это здание?

Джамиля нехотя пошла на кухню не столько готовить ужин, сколько, чтобы скрыть слёзы от мужа. После приговора врачей «не станешь матерью» жизнь потеряла смысл. Мужа она любила, но с каждым днем ревновала всё больше. И здравая логика, и национальные обычаи подсказывали, что он создаст новую семью ради ребенка. Чтобы одержать хотя бы маленькую победу, она подала на развод.

– Я пытался завести связь на стороне, чтобы продолжить род нашего отца. Не получилось, потому что очень люблю жену. Она добра и ласкова. Просто у нее депрессия, – нашептывал Назим сестре по Скайпу.

Нихат, его одноклассники и кузены резвились в холле больницы, а около лестниц разговаривали взрослые – доктор, учительница и тетя.

– Советую посадить его на брайль. Он уже самостоятельно изучил его. Когда я объясняю новую тему незрячим ученикам, Нихат помогает мне, – говорила Зинаида Дмитриевна.

Наргиз вопросительно посмотрела на врача.

В этот момент к ним подошел Назим:

– Простите за вмешательство, я готов показать мальчика лучшим специалистам и оплатить операцию.

Доктор покачал головой:

– У Нихата на сетчатке идут дегенеративные процессы. К сожалению, сегодня медицина бессильна перед пигментным ретинитом. Мы делаем всё, чтобы замедлить прогрессирование болезни. При всём при том я не советую поддерживающий курс. Зачем молодому организму препараты от атеросклероза?

– Значит, мой племянник обречен?

– Не стоит паниковать раньше времени. С этим диагнозом при правильном образе жизни он сможет видеть до сорока лет. Пусть учится по системе Брайля. Пусть смотрит телевизор с близкого расстояния.

Далльше врач порекомендовал развлекать мальчика электронными играми, пазлами, телефоном с видеокамерой, возить на природу, в кино и театр:

– Понимаю, у вас нет возможности путешествовать заграницу. Смена обстановки благотворно повлияла бы на его душевное равновесие.

Джамиля каждый день навещала маленького друга. И вот она снова в палате, и видит, как он укладывает чемодан. У нее подкосились ноги. Она присела на кроватку, закрыв лицо руками. Завтра после обхода его выписывают. Больше она не сможет навещать Нихата, как своего ребенка. Он будет окружен любовью родственников. Ездить в гости, конечно же, можно.

– На каком основании? Кто я ему? – спросила она себя, достали бы его родные.

– Случайная знакомая, в одночасье превратившаяся из врага в друга, – ответила женщина себе, не смирившись с подобной мыслью.

– Ну, зачем снова плачешь? – ласково произнес Нихат, взяв ее руку в свою. – Я же простил тебя давным-давно. Если не успокоишься, и я раскисну. А мне это противопоказано.

Джамиля обняла его:

– Я хочу, чтобы ты полюбил меня.

Нихат смущенно опустил голову:

– Я люблю тебя, честное слово. Я никогда не вру.

– А еще хочу, чтобы ты любил меня, как маму, и называл мамой.

Он прильнул к ней, не проронив ни слова.

– А меня папой, – произнес вошедший в палату Назим.

Она вскочила:

– Ты всё подслушивал?

– Это мой друг. По вечерам он приходит сюда. Мы играем в шашки и домино.

– Тебя никто не звал! Откуда узнал?

– Фархад Рагимов рассказал. Как ты могла обидеть такого ангелочка?

– Рагимова откуда знаешь?

– Они обедают у нас. Родная моя, Аллах дарит нам шанс сделать Нихата…

– Почему заливаешься сейчас? Прошу, потерпи до усыновления! У тебя будут дети, когда я дам тебе свободу.

– Я ее тебе не дам!

– Ладно! Не ссорьтесь! Мама, дай мобильник. Я вас сфотографирую…

Январь 2012


[1] Имеется в ввиду форвард сборной Турции Нихат Кахведжи, выступавший за испанские клубы «Реал Сосьедад» и «Вильяреал».

Избранное

Маленькая звезда Вифлеема

Malenkaya_zvezda

Пер. с немецкого. Der kleine Stern von Bethlehem. Автор: Ханна Аренс (Hanna Ahrens).

Маленькая Звезда стояла в небе среди миллиардов других звезд. Это была крошечная, никем не замеченная белая точка, расположенная бесконечно далеко. Ее охватила тоска, потому что она не была Утренней или Вечерней звездой и не Большой Медведицей. Не раз цеплялась за дышло Весов…

Завидев звезду, сверкнувшую над конюшней в Вифлееме, подумала крошка:

– И я хотела бы светиться так ярко и стоять над стойлом, в котором родился ребенок. Ах, как далеко до Земли!

Но Младенец в яслях услышал ее желание. Он также увидел ее среди множества светил.

А потом произошло чудо: крохотная белая точка сорвалась с большого Млечного Пути и стала падать глубже и глубже. Пока падала, росла. И вот уже она величиной с большую ладонь, у нее появились пять желтых зубчиков, и выглядит она правильной звездой.

Итак, мягко приземлившись прямо в середине конюшни, перепуганная Звездочка села на край яслей.

Мария, спавшая рядом, удивилась, как стало светло вокруг.

– Это Рождественская ночь, – сказал Младенец. – Ты должна пожелать чего-нибудь. Я знаю, у тебя есть одна большая мечта.

Но Маленькая Звезда, видевшая только Его улыбающееся личико, произнесла:

– Нет у меня никакой мечты.

Она сказала это не из скромности, а потому что действительно забыла, чего так страстно желала.

– Я прошу только об одном, – затрепетала она. – Позволь мне остаться рядом с тобой, чтобы я могла видеть тебя каждый день.

– Я позволю тебе, – ответил Младенец. – Ты сможешь остаться со мной при одном условии, если отправишься к людям, живущим на Земле, и расскажешь им, что видела меня.

– Люди, – сказала Звездочка, – не поймут моих слов и не поверят… Как идти к ним? Ведь они заперли двери своих домов. И у них так холодно!

– Вот именно! Так как холодно, ты должна идти, чтобы согреть. Что же до дверей, я сам открою их для тебя. Я буду с тобой среди людей, к которым ты придешь.

Маленькая Звезда умолкла. Теперь она почувствовала себя меньше, чем раньше.

Увидев, как загрустила пришелица, Младенец ласково добавил:

– Если ты пойдешь, я дам тебе дары. Так как у тебя пять красивых желтых вершин, отправишься в путь с пятью вещами. Куда ты прибудешь, там будет светло. Люди поймут значение твоих слов. Ты сможешь успокоить их сердца. Ты сможешь обрадовать опечаленных и примирить непримиримых.

– Я попробую, – сказала Звездочка.

И как только она встала, озарилась светом, окружавшим Младенца,. Также она взяла немного из Его тепла, веселости и покоя.

Маленькая Звезда не стала походить на сияющую над стойлом большую звезду. Теперь она казалась себе самой неприметнее, чем когда странствовала над Землей, зато наполнилась таинством, о котором другие звёзды и не подозревали.

Младенец улыбнулся ей на прощание.

Взяв дары, в которых еле она разбиралась, Звездочка понеслась по горам и рекам – по бездорожью – так, как повелел Младенец. Повсюду жили люди.

Ей предстояло идти недалеко, пока не дойдет до избы, в которой сидела старушка, облокотившись о стол.

Крошка едва узнала ее, так как в доме не горел свет.

– Добрый вечер! – произнесла она. – У тебя так темно. Можно войти?

– У меня всегда темно, – сказала старушка. – Я слепая. Но войди, только скажи, кто ты.

Поблагодарив хозяйку, Звездочка расположилась перед ней на столе.

Они просидели довольно долго, пока гостья рассказывала о своем далеком путешествии с небес и о том, что пережила в Вифлееме. А говорила она так красиво, что женщина воскликнула:

– Это мне так знакомо, будто я сама видела Младенца в яслях. А ведь я не способна видеть, и ребенок далеко отсюда. Если ты останешься у меняя, станет светлее. Не уходи! А то я снова буду одна-одинешенька.

– Ты больше никогда не будешь одинока, – сказала Звездочка. – Свет от Младенца будет всегда с тобой! Но этот свет немного необычный. Ты сможешь сохранить его, если будешь делиться им и дальше.

– Ясно, – кивнула старушка.

Как только они простились, женщина закрыла дверь избы и пошла по полю. Она шла, как все люди, способные видеть. На всём пути перед ней был свет – свет, который видят даже незрячие.

Маленькая Звезда обрадовалась. Она должна была делиться дарами еще больше, пока Рождественская ночь не закончится.

Она не кончается. Звездочка и сегодня странствует по Земле. По вечерам я могу показать тебе место на звездном небе, где она стояла. Где она сегодня, не знаю. Но точно знаю, что она приходит к тем, кто загадывает желание. Женщина пожелала видеть столько, сколько позволило бы встать и ходить.

А Маленькая Звезда и доныне осталась бы невзрачной белой точкой в небе, если бы у нее не было большой мечты.

На Рождество все могут загадать желание, и не только дети. Младенец в яслях слышит каждое сердце и спрашивает: «Что тебе подарить?»В ночь на Рождество свершаются чудеса, также и в этом году. Быть может, сейчас происходит нечто невероятное, а ты, как Звездочка, забываешь про свою мечту, видя улыбающегося тебе Младенца.

Пятеро из одного магазина, или судьбы пианино

Эта история произошла в Маленьком княжестве, расположенном на юге Великого царства.

Княжество славилось древней культурой, богатым устным народным творчеством: сказками, былинами и песнями. А еще люди легко заимствовали традиции и обычаи других народов.

В годы процветания царства-государства  южане раскупали все пианино, поступавшие в магазины своей столицы. Находились меломаны, увозившие инструменты вглубь княжества. Не зря сложилась хорошая для производителей, но печальная для этнографии и социологии, статистика – половина клавишных инструментов, выпущенных в стране, сбывалась в этом уголке.

Развалилось Великое царство. Князь этой южной области, ставший королем, возглашал на весь мир, будто его страна благоденствует, народ не знает нужды. И вправду, на радость горстки элиты стекались сюда бизнесмены, артисты и спортсмены.

Что же до рядовых граждан страны – учителей, инженеров, почтарей, поденщиков и пенсионеров – кормить да одевать детей и внуков нужно! Ну, и стали люди избавляться от невостребованных вещей, от пианино в первую очередь. Как раз один мудрый предприниматель, открыв завод пианино, подал объявление о скупке.

Компетентные специалисты приводили выцветшие корпуса в презентабельный вид и настраивали севшие клавиши. Заводу удалось привлечь клиентов, которые применили бы продукцию по назначению.

Некогда стоявшие  рядом в многолюдном салоне магазина, «Аккорд», «Ноктюрн», «Октава», «Токката» и «Юность» ожидали своей очереди в пустующем реставрационном цехе.

– Мечты наши не сбылись, друзья мои, – протяжно произнес «Ноктюрн».

– Боже мой, четверть века прошло с нашего поступления в магазин «Южная лира», – вздохнула «Октава».

– Как молоды мы были, Как молоды мы были, – пропела «Юность».

– Как верили в себя, – отчеканила «Токката».

– Если реализовать себя не удалось, то хотя бы недалеко друг от друга мы чувствовали духовную близость, – вступил в разговор «Аккорд».

Пять товарищей по счастливому совпадению прожили в разных квартирах одного многоэтажного дома. И сейчас они единодушно решили вкратце поведать о пережитом.

Токката: Кажется, я первой рассталась с вами. Так вот, купили меня родители пятилетнего мальчика. Хотели отдать его в музыкальную школу. Но пацан любил рисовать, и через год-полтора папа и мама напрочь забыли о своем желании.

Хозяева время от времени открывали меня, барабанили по клавишам, чистили и закрывали. Играли на мне кое-какие народные мелодии их гости.

Аккорд: Я прибыл в магазин с одной бракованной клавишей, стоил дешевле всех. Посему меня выбрала супружеская пара – продавец обуви и парикмахерша. Еще им приглянулись мои сверкающие пластмассовые узоры. Позже дети хозяев варварски отодрали их. А по праздникам меня обстреливали пробками от шампанского.

Юность: Я была приданым молодой медсестры и на пару лет покинула наш общий дом. Когда она развелась, привезла мебель к родителям.

Моя хозяйка предпочитала слушать музыку, играть совсем не умела. Вскоре она уехала в другой город. Я так и осталась со стариками и ее братом.

На меня ставили хрустальные вазы, наряженных кукол, которых обшивала и продавала сноха стариков.

Ноктюрн: Я попал в трехкомнатную квартиру к многодетной семье. Меня часто перемещали из гостиной в детскую, оттуда – в спальню. Двух девочек в разное время записали на класс фортепиано. Обе проучились два года. Серьезнее сонатин Клементи на мне ничего не исполнялось.

Были и веселые моменты. Когда дедушка напивался, ставил кошку на клавиши, разводил руки, в которых держал по кусочку мяса. Мурка бегала вдоль клавиатуры, наигрывая нечто, имитирующее авангард.

Октава: Думаю, мне повезло чуть больше. Я жила в постоянно сдаваемой квартире. Хозяева настоятельно просили квартирантов не портить мебель.

Бывало, целых два года съемщики не обращали на меня внимания, бывало, музицировали студенты. Да еще гитара составляла мне компанию.

По-настоящему я была счастлива всего три месяца. Девушка консерваторию заканчивала. Родители делали ремонт в доме. Ну, и поселилась она у нас, вызвала настройщика. Я ожила, озвучила опусы Бетховена и Моцарта, Шуберта и Шопена, Чайковского и Рахманинова.

* * *

Раздался щелчок дверного замка. В цех вошли двое солидных мужчин, один из которых был директором нового музыкального училища.

– Вот они, Орфей Корифеевич, – произнес менеджер завода. – Правда, наши реставраторы еще не взялись за них.

– Мы можем подождать. Надеюсь, скоро инструменты будут готовы, – мягко, но решительно сказал гость.

– Конечно. Если возьмете все, мы сделаем вам скидку на двадцать процентов.

На лице Орфея сверкнула радостная улыбка:

– Значит, одно пианино в подарок. Обязательно сообщу нашим друзьям-спонсорам.

Обрадовались друзья-инструменты доброй вести –  выполнению своей истинной миссии. Они больше не выступят в роли атрибута престижа, переходившей впоследствии в роль объекта издевательств.

Звездный час наступил, пусть и через двадцать пять лет. Самое главное, друзья снова вместе, стали еще ближе и слышат друг друга.

Сентябрь 2017.